Портал психологических новостей Psypress на facebook PsyPress on twitter RSS подписка Возрастная категория 16+
 

"Благодарю тебя любовь..." К истории одного автографа Л.Выготского

В архиве семьи Выготского хранится переданный мной  сборник Александра Блока «Соловьиный сад» начала прошлого века с автографом Льва Семеновича. Автограф зашифрованный, состоящий из семи заглавных букв – Б.Т.Л.З.М.Н.Р. И если не знать к нему ключа, расшифровать его было бы практически невозможно. Но по счастью  ключ известен, в свое время я получил его как бы в наследство от моего дяди, в домашней библиотеке  которого и хранился многие годы этот сборник, прежде чем попасть в архив Выготского. А буквы автографа соответствуют  словам двух  стихотворных строк: «Благодарю тебя любовь / За мне нанесенную рану».

Тот, кто читал монографию «Мышление и речь», конечно, сразу же вспомнит ее последнюю главу «Мысль и слово», где показано, как  редуцируется в нашем сознании развернутая разговорная речь, превращаясь из речи внешней в речь внутреннюю, по преимуществу свернутую, сгущенную, предикативную, и где в качестве одного из примеров приводится известный диалог из «Анны Карениной», в ходе которого Лёвин и Кити объяснились с помощью одних лишь начальных букв на грифельной доске, безошибочно доканчивая про себя каждое зашифрованное слово.

 «Она написала начальные буквы: «Ч, В, М, З, И, П, Ч, Б». Это значило: «Чтобы вы могли забыть и простить, что было». Он схватил мел напряженными дрожащими пальцами и, сломав его, написал начальные буквы следующего: «Мне нечего забывать и прощать. Я никогда не переставал любить вас». – «Я поняла», – шепотом сказала она. Он сел и написал длинную фразу. Она все поняла и, не спрашивая его, так ли, взяла мел и тотчас же ответила. Он долго не мог понять того, что она написала, и часто взглядывал в ее глаза. На него нашло затмение от счастья. Он никак не мог подставить те слова, которые она разумела; но в прелестных, сияющих счастьем глазах ее он понял все, что ему надо было знать. И он написал три буквы. Но он еще не кончил писать, а она уже читала за его рукой и сама докончила и написала ответ: да. В разговоре их все было сказано; было сказано, что она любит его и что скажет отцу и матери, что завтра он приедет утром».

«Пример этот, – добавляет Выготский, – имеет ближайшее отношение к интересующему нас явлению, центральному для внутренней речи: проблеме ее сокращенности. При одинаковости мыслей собеседников, при одинаковой направленности их сознания роль речевых раздражений сводится до миниума. Но между тем понимание происходит безошибочно» [1, т.2; 334].

Но если в устной речи подобная ситуация возникает  как редкое исключение, то в случае внутренней речи, наедине с собой, мы всегда знаем, о чем мы думаем, и тема нашего внутреннего диалога всегда нам известна. То есть во внутренней речи «мы всегда находимся в ситуации Кити и Лёвина», «всегда играем в секретер, как назвал старый князь этот разговор, весь постороенный на отгадывании сложных фраз по начальным буквам». И поэтому «во внутренней речи редуцирование фонетической стороны имеет место как общее правило постоянно. Внутренняя речь есть в точном смысле речь почти без слов» [1, т.2; 345].

Так органически вплелась тема этой великосветской игры (с помощью которой, между прочим,  объяснился со своей будущей женой и сам Лев Толстой) в научную концепцию Выготского, послужив  одним из «кирпичиков», легших в основание его замечательно выстроенной аргументации.

Но это –  зрелый Выготский. Автограф же принадлежит Выготскому юному, едва достигшему, а, возможно, и не достигшему еще своего двадцатилетия. И как же много может сказать  его биографу этот случайный  след его  юношеского увлечения или забавы, далеко переросших впоследствии и то и другое и давших бесценную пищу для его зрелого ума. Перекличка через целую жизнь...

Но пора, наверное, обратиться к адресату автографа, тем более что ему, или, точнее, ей, принадлежат зашифрованные в нем строки. Их автор – Надежда Фридман, до замужества Пресман, старшая сестра моей мамы, которая в юности, подобно многим своим сверстницам, увлекалась поэзией и сама писала стихи, собранные после ее смерти моим дядей в толстый машинописный сборник.

В те годы Пресманы жили в Киеве, но моя бабушка была гомельчанкой, и поэтому  два лета 1915 и 1916 года сестры проводили в Гомеле, где обитала их многочисленная материнская родня, включая двоюродного брата Нисона Хавина, близкого друга юного Выготского. Забавно, но уменьшительные имена у обоих друзей были женские: Беба и Нина. Так и вошел в мое детское сознание Беба Выготский, хотя этим именем практически и исчерпывалось все мое знание о нем, поскольку ни о чем большем  не имела тогда понятия и моя мама. Правда, слышал я еще, что у тетки с Выготским был короткий «каникулярный» роман, а потому и автограф на подаренной им книге привычно относил к 1915 или 1916 году.

Но вот однажды, уже в сравнительно недавнее время, понадобилось мне разыскать то самое стихотворение, и тут обнаружилось, что ни за 1915-й, ни за 1916-й год такого в машинописном сборнике нет. Попутно успел заметить, что стихи, датированные этими годами, довольно еще слабые, подражательные, и показалось странным, что Выготский, к тому времени уже автор первой редакции «Трагедии о Гамлете», мог плениться столь несовершенной поэзией. На всякий случай перелистнул еще несколько страниц за предыдущий и последующий годы, но и там не встретил зашифрованных в автографе строк. И лишь дойдя до 1918-го я  наконец нашел то, что искал.

Да, но ведь после революции сестры уже не бывали в Гомеле! Не та была ситуация на Украине и в России, чтобы проводить лето где-то вне дома. «Велик был год и страшен по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй», – писал М.Булгаков в начальных строках  своего романа «Белая гвардия», действие  которого как раз и разворачивается в истерзанном революционными потрясениями Киеве. В такое время каждый благоразумный обыватель стремится отсидеться за четырьмя стенами своей «домашней крепости», и семья Пресманов не составляла тут исключения.

Но не так было у Выготских в Гомеле. На фоне реквизиций и грабежей, голода и разрухи заболела тяжелой формой туберкулеза мать, а за нею и младший 13-летний сын, состояние которого вызывало особенную тревогу. И единственным спасением, по мнению  медиков, могло бы стать пребывание мальчика в Крыму. 

«Дорога в Крым лежала через Киев, – читаем мы в книге Г.Л.Выгодской и Т.М.Лифановой «Лев Семенович Выготский. Жизнь. Деятельность. Штрихи к портрету». – Лев Семенович повез брата и мать. Но когда с огромным трудом им удалось добраться до Киева, состояние ребенка резко ухудшилось, и о дальнейшей дороге в Крым нечего было и мечтать. Больного пришлось поместить в клинику, а Лев Семенович с матерью сняли комнату рядом, чтобы целый день иметь возможность находиться вместе с ребенком. Через несколько месяцев мальчику стало как будто бы немного лучше, однако врачи считали, что тяжелую дорогу в Крым он не перенесет, и рекомендовали забрать его домой. Прислушавшись к их совету, Лев Семенович вернулся с матерью и братом в Гомель» [2; 45].

Теперь уже я с большой долей уверенности могу предположить, что за собирательным словом «врачи» скорее всего скрывался мой дед Зимель Абрамович Пресман, участник Русско-Японской войны, прошедший клиническую школу у знаменитого киевского профессора Яновского и самый популярный в ту пору частно-практикующий врач в полупролетарском районе Киева на Подоле.  И еще можно сказать про деда, что был он человеком долга, не делившим больных на категории и стремившимся сделать для каждого все, что было в его силах [подробнее о нем см. 3; 68-69]. Так что все пути по приезде Выготских в Киев, конечно, вели  к нему, поскольку с моей бабушкой-гомельчанкой они были уже близко знакомы, а, может быть, даже состояли в дальнем родстве.

Вот при таких драматических обстоятельствах и произошла еще одна встреча двадцатидвухлетнего Выготского с моей тетей, в один из дней которой (скорее всего прощальный) и был  подарен ей  сборник А.Блока с автографом Льва Семеновича, где он зашифровал две строки из ее собственного стихотворения.

Вот теперь, пожалуй, я могу привести это стихотворение целиком, тем более, что оно безусловно того стоит.

Трава придорожная

Я вспоминаю первый день,

Меня заставший у дороги,

Где я увидела, как тень,

В пыли мелькающие ноги.

Я не могла расправить стан -

Мой жребий был клониться долу,

И в сердце ныли сотни ран

От каждой поступи тяжелой.

Но как-то раз хватило сил -

Я, наконец, устала гнуться -

Тому, кто мимо проходил,

Неосторожно улыбнуться.

Я помню медленный испуг

И взгляд рассеянный и строгий,

И тот удар, которым вдруг

Меня отбросило с дороги.


И вот теперь, когда я вновь

Навстречу радости не встану,

Благодарю тебя, любовь,

За мне нанесенную рану

1918 г., июль.

Не будем гадать, кому посвящено стихотворение – этого мы не знаем, и не узнаем уже никогда. И, казалось бы, можно поставить точку в этом небольшом биографическом экскурсе. Однако в интересах истины придется все же отказаться от столь  романтической концовки, поскольку та встреча на самом деле не была последней. Хотя кто знает – может быть в той их жизни она действительно была таковой, потому что впереди обоих ждала другая жизнь, в которой они встретились, по-видимому, уже как довольно далекие друг другу люди. Это произошло в Москве, куда в 1924 году переехал Выготский, а за три года до того моя тетя с мужем. Вот с его-то слов мне и известно, что Лев Семенович пару раз бывал у них дома. И если я специально останавливаюсь на этом, то лишь для того, чтобы показать, как плохо представляли себе мои близкие, с кем свела их в молодые годы судьба – даже много лет спустя после смерти Выготского.

Дядя оставил после себя подробные объемистые воспоминания, где он рассказывает о самых разных, порою мало примечательных людях, встреченных им на протяжении его  долгой 93-летней жизни. Правда, там фигурируют и Глазунов, и Сергей Прокофьев, и Есенин, и Маяковский, увиденные большей частью глазами стороннего наблюдателя.  Но ни строчкой, ни словом не упоминается в них Выготский. А когда  однажды я попытался выведать какие-нибудь подробности его посещений их дома, он не смог вспомнить ничего, кроме того что тот был фрейдистом (?). Очевидно так преломилась в его сознании посмертная травля великого ученого. Да и для моей мамы он до конца дней оставался только Бебой Выготским, товарищем ее детских досугов, и ничем более. Их ли в том винить или  время, в котором они жили?

Ну, а в заключение, в интересах цельности изложения, мне, вероятно, следует рассказать кое-что о дальнейшей судьбе моей тети, когда-то столь счастливо пересекшейся с Выготским, после ее переезда в Москву. Этот переезд был, по-видимому,  связан с ее страстным желанием приобщиться к жизни московской поэтической элиты, и только этим можно объяснить самый неподходящий выбранный для него момент – лето 1921 года, – когда они с мужем пустились в  небезопасное по тем временам семидневное путешествие в  набитой мешочниками теплушке, причем дрова для паровоза должны были в пути заготовлять сами пассажиры. Тем не менее их ожидания не обманулись, и оба они действительно сумели довольно быстро вписаться в мир столичной литературной богемы и даже были приняты самим В.Брюсовым в члены Всероссийского союза поэтов (одновременно с И.Сельвинским и А.Жаровым). Но странное дело – стихи с переездом в Москву довольно быстро пошли на убыль. А когда в 1930 году был арестован и отправлен в казахстанские лагеря мой дядя – по обвинению в причастности к контрреволюционной организации в недрах Госплана РСФСР, где он тогда работал, – стихи были оставлены окончательно. Надо было думать о хлебе насущном, и тетя Надя, успевшая к тому времени окончить литературное  отделение Московского университета, впервые в своей жизни пошла работать. Ее приютила М.И.Рудомино, директор Библиотеки иностранной литературы, не боявшася брать к себе членов семей репрессированных и людей, выгнанных с работы по политическим мотивам.  В этой библиотеке тетя и проработала оставшуюся часть своей жизни – до 1956 года. Что же касается поэзии, то она вернулась к ней после войны, но уже в качестве переводчика. Ее переводы (под псевдонимом Н.Зимина)  В.Гюго, Г.Гейне, Леопольда Стаффа, поэтов  Германской демократической республики печатались в поэтических сборниках, а некоторые  выдержали не одно издание. А ее «Поминки» Гейне и сегодня можно встретить в Интернете как лучшую русскоязычную версию этого стихотворения.

Литература
  1. Выгодская Г.Л., Лифанова Т.М. Лев Семенович Выготский. Жизнь. Деятельность. Шртихи к портрету. М.: Смысл, 1996.
  2. Выготский Л.С. Собр. соч.: В 6 т. М.: Педагогика, 1982 – 1984.
  3. Рейф И. Судьба врача «чеховского призыва» // Журнал «Врач», 2005.

 
Шум в голове. Причины возникновения шума в голове. видео 30 декабря 2019

Шум в голове. Причины возникновения шума в голове.

Что такое синдром хронической усталости и как он проявляется? видео 26 декабря 2019

Что такое синдром хронической усталости и как он проявляется?

Нарушение сна. Часть 2. Причины нарушения сна. видео 27 ноября 2019

Нарушение сна. Часть 2. Причины нарушения сна.

Что такое нарушение сна? Виды нарушения сна. Классические методы борьбы с нарушением. видео 19 ноября 2019

Что такое нарушение сна? Виды нарушения сна. Классические методы борьбы с нарушением.

Все медиа-обзоры  |  RSS

28–29
февраля
Будапешт
2-й Европейский конгресс Аутизм 2020